Пассивная агрессия и неразрешенные страхи

На одном полюсе связи стоит пассивность из страха неблагоприятных последствий. На другом конце – агрессивность: озвучить негативные чувства без ограничений и дать активный отпор. Между пассивностью и агрессией находится золотая середина – отстаивать свои мысли и чувства, желания и потребности, в то же время, показывая признательность и уважение к точке зрения другого человека.

Уверенность в себе - идеальный компромисс между крайностями пассивности и агрессии, является частью нашей естественной индивидуальности. Когда мы только входим в этот мир, и даже прежде чем начинаем говорить, и можем ясно сформулировать то, что происходит внутри нас, мы владеем элементарным умением общаться. Мы знаем от рождения, как и когда улыбаться, зевать, выразить удивление, гнев или волнение и можем, действительно, передать широчайший спектр эмоционального стресса через плач и крик. Мы еще не в состоянии использовать язык, чтобы разобраться в том, что нас расстроило или рассмотреть вероятные реакции наших оппонентов, но мы спонтанны и непосредственны в выражении наших чувств.

Причины возникновения страхов и агрессии

Если мы росли в семье, где не придавали большого значения нашим основным потребностям и желаниям, наш естественный импульс самоутверждения стал подавленным. Если мы говорили непосредственно родителям о наших желаниях и были осуждены или высмеяны как эгоисты, думающие только о себе, мы узнали, что это просто неприемлемо хотеть чего-то лично для себя или нуждаться в том, в чем мы нуждались. Точно так же, когда мы неоднократно воспринимали от родителей, что были им в тягость или ощущали себя как еще один рот, который нужно кормить, мы узнали, что если озвучим наши пожелания, мы поставим под угрозу привязанность родителей к нам, уже ощущаемую как ненадежную.

То же самое, когда мы воспринимали от родителей каким-либо образом, что доставляем им (родителям) неудобства или слишком много хотим или не заслужили то, о чем просили. И если наши родители были расстроены, раздражены или откровенно злились на нас, когда мы прямо высказывали наши желания, сама мысль о продолжении озвучивать их, скорее всего, наполняли нас тревогой. Более того, если мы обращали наш гнев на их реакции и их отрицание нашего права иметь это желание, были любым образом наказаны или запуганы. И мы учились сохранять наш гнев накрепко запертым внутри, боясь выразить то, что, несомненно, вернется, чтобы преследовать нас.

Поэтому мы, возможно, почувствовали необходимость развивать определенное отношение пассивности и согласились на незначительную роль, отведенную нашим потребностям и желаниям в сравнении с желаниями и потребностями родителей. В конце концов, как дети, мы все боремся в той или иной форме за ощущение надежной связи с родителями. Любое поведение, которое, как мы чувствуем, угрожает надежности этой связи, должно было быть, так или иначе уничтожено. Из-за этой необходимости мы должны были отказаться от многих наших основных желаний и потребностей. Был ли шанс этого избежать, не подвергнув себя осуждению и критике, различного рода нападкам или не стать отвергнутым почти каждый раз, когда мы самоутверждались? Вероятно, на тот момент у нас не было иного выбора, кроме как отказаться от того, что мы хотели или, может быть, даже научиться не хотеть то, что регулярно приводило к отрицанию или неодобрению наших родителей.

Но, конечно основные потребности в ласке, утешении, одобрении, поддержке или в чем-то материальном, которые могли бы, по крайней мере, символизировать нашу важность для наших родителей, никогда на самом деле не исчезали. Они просто ушли в подполье. Опасаясь последствий того, что о наших желаниях и потребностях станет известно, мы держим их втайне от тех, кто мог бы быть недовольным. В то самое время, как мы почувствовали себя обреченным подвергать цензуре собственное выражение, мы стали испытывать острое чувство лишения и утраты чего-то важного. Испытывая ощущение непринятия родителями наших базовых потребностей, со временем мы учимся подавлять их полностью. Поскольку само осознание присутствия в нас этих желаний и потребностей уже вызывает в нашем уме связь с родительским неодобрением или отвержением, мы чувствуем себя обязанным стереть даже собственное знание о том, что эти наши желания существуют.

Пассивность или отсутствие экспрессивности – неизбежный результат. К несчастью, мы можем утратить всякое осознание наших самых основных потребностей, только чтобы избежать беспокойства, связанного с ними. В конце концов, когда мы были детьми, утверждать что-либо, что могло угрожать нашей зависимости от наших родителей, было почти буквально созданием опасной ситуации для нашего выживания. Это знание интуитивно присутствует в виде древнего инстинкта у каждого ребенка (потерявшему связь с родителями не выжить). Ребенок не может самостоятельно о себе позаботиться и чувствует, что связь с родителями нужно сохранить любой ценой. Таким образом, у нас нет другого выбора, если мы хотим обеспечить эту самую жизненно важную связь, то должны приспосабливаться к их предпочтениям и подавлять наши собственные.

И все же, несмотря на то, что мы приучили себя не осознавать собственные желания, они, тем не менее, сохраняются. И где-то внутри нас есть гнев за то, что наши родители не любили нас достаточно, чтобы поставить наши интересы и потребности на первое место, принять их важность и помочь нам в их достижении. В течение девяти месяцев в утробе матери все наши потребности удовлетворялись автоматически. Как же тогда мы не могли войти в мир с определенным чувством права? Так, глубоко внутри нас бушует гнев за то, что теперь мы чувствуем себя лишенными этого важного права. Хотя возможно, нам неоднократно давали понять, что мы чего-то не заслужили, все же где-то глубоко внутри мы чувствуем, что на самом деле заслужили.

(Псевдо-) Решение

Так как же разрешить эту фрустрацию, и этот подавленный гнев? Как мы можем, будучи детьми, безопасно освободить эти мощные отвергнутые и подавленные чувства и которые, на самом деле, являются неотъемлемым правом каждого ребенка, так же как молоко матери и забота о себе?

Нам стало очевидно, что не безопасно выражать такой гнев открыто. Нас назвали бы эгоистичными, плохими, неуправляемыми. Нас бы, вероятно, наказали (возможно даже физически), напомнив тем самым, что наша связь с нашими родителями хрупкая и может быть легко разорвана любым проявлением гнева. И в связи с этим, мы, естественно, боялись открыто показать наше разочарование. Поскольку признание и принятие собственных чувств доставляло слишком сильное беспокойство, мы, чтобы не обидеть тех, от кого мы больше всего зависим, взяли, таким образом, заботу о собственном выживании в свои руки.

И так, все это переносится на хранение в наше подсознание. Мы отчаялись найти реальный способ высвобождения наших разочарования, нашей боли и возмущения тем, что наши потребности были ущемлены или проигнорированы взрослыми, обязанными заботиться о нас. Потому что невозможно уничтожить наш гнев, и потребность выпустить его на волю становится только сильнее со временем, какие бы мы ни прилагали усилия, чтобы подавить его. Периодически мы должны были находить способ облегчить это негативное эмоциональное накопление, не нанося серьезных повреждений отношениям, уже воспринимаемых как недостаточно надежные.

Мы описали, как потеря личной целостности создает такую картину. Мы начинаем лгать себе, а также нашим родителям. По сути это то, чем является пассивная агрессия - отыгрывание наших обид, протест тому, что воспринимается как несправедливость, но с прибеганием к ухищрениям защитить отношения, которыми мы не можем позволить себе рисковать. Тайком мы находим способы саботировать, обманывать, предавать. В некотором смысле, мы принимаем ответные меры против наших опекунов, заставляя их почувствовать те же чувства, которые испытывали мы по их вине.

Мы разочаровываем, отказываем, нарушаем дисциплину, придумываем оправдания и обвиняем других в наших собственных ошибках и проступках. Любыми возможными способами мы пытаемся сопротивляться диктату наших родителей. Мы отрицаем то, в чем они нуждаются – но всегда с объяснением, которое (по крайней мере, частично) снимает нас с родительского крючка. «Мы просто забыли», «мы действительно не так поняли» или «не знали, что именно так надо это сделать», «мы не хотели», «это на самом деле не наша вина» и так далее.

Помимо этого, если наша пассивная агрессия не является намного более пассивной, чем агрессивной, мы манипулируем. О, как мы манипулируем! Как настоящие мастера обмана, мы ищем все возможные способы обратиться к нашим потребностям и желаниям, ничего ни у кого открыто не попросив. Мы становимся мастерами уклончивости и отговорок. Чувствуя бессилие в наших отношениях с родителями, мы пытаемся «захватить власть» пассивно-агрессивно. Мы могли, например, стащить деньги из чужого кошелька, чтобы купить школьный обед, потому что потеряли или выбросили бутерброд, который приготовила нам мать.

В какой-то момент нам, вероятно, приходилось заплатить за различные «случайные» ошибки и проступки. Но если мы тщательно заметали следы, наши родители не могли быть совершенно уверены, что что-то произошло или каковы были наши истинные мотивы. Таким образом, любое наказание, которое мы получали, было существенно меньше, чем если бы мы сразу проявили честность.

В сущности, наши родители из-за своей неспособности или нежелания адекватно о нас заботиться, невольно учили нас становиться манипуляторами и лгунами. Если бы мы, в качестве альтернативы, узнали от них, что будучи напористым и прямым можно более эффективно решать наши задачи и цели, то, скорее всего, мы бы не придумали такой нездоровый арсенал хитроумных тактик. Кроме того, если наши корыстные махинации были достаточно продуманы (или совершенно не осознанными), мы можем, в конечном итоге, обманывать самих себя так же, как обманули их. В этом случае, мы никогда не должны были признать наши мстительные мотивы бунта или мести. Для того, чтобы признать существование такого отыгрывания наших фрустраций и обид нам пришлось бы столкнуться с сильной тревожностью и мощным чувством вины.

Способы защиты в настоящее время - и стоящие перед нами задачи

Приведенные выше описания сложившихся предпосылок в какой-то степени преувеличены. Но важно осветить то, что называется универсальным феноменом личности, то как все мы, различными способами, демонстрируем определенные пассивно-агрессивные тенденции. Кроме того, лишь в редких случаях родители бывают настолько неподдерживающими и отказывающими, чтобы мы закончили как взрослые с ярко выраженным пассивно-агрессивным расстройством личности. Однако, полезно предположить, что многие из барьеров, которые мешают многим из нас принять на себя полную ответственность за наше поведение, а также сообщать о наших желаниях и потребностях напрямую, происходят от старой (и на данный момент ставшей не актуальной) детской «программы выживания».

Если, например, мы стали в какой-то момент сверхчувствительными к отрицательным оценкам наших родителей, мы, вероятно, как взрослые, стремимся обвинять других в собственных проблемах. Таким образом мы избегаем критики, которую иначе могли бы получить, и связанного с этим беспокойства, которое может снова пробудить в нас чувство вины.

Наши избегающие тенденции также, возможно, произошли из нашего прошлого, когда мы учились делать все возможное, чтобы предотвращать конфликты. Мы слишком зависели от наших родителей, чтобы рискнуть противодействовать им – это было слишком опасно. Таким образом, чтобы держать под контролем наше беспокойство, мы старались свести к минимуму родительское недовольство. Учитывая ненадежность наших родителей в удовлетворении наших потребностей, мы, вероятно, не хотели зависеть от них вообще. Но так как мы должны были, мы также должны были сдерживать себя в наших отношениях с ними. И так, став взрослыми, мы можем проявлять пагубную тенденцию избегать любых проблематичных обсуждений, что может стать для нас мучительно спорным.

Какими бы ни были пассивно-агрессивные черты, это поразительно похоже на то, что в психологии известно как враждебная зависимость. Так как мы перестали верить, что наши родители будут позитивно реагировать на наши потребности, теперь, став взрослыми, нам до сих пор некомфортно в ситуациях зависимости. Но если, тем не менее, мы обременены неудовлетворенной потребностью в привязанности из прошлого, мы неизбежно переносим эти потребности, а также наше двойственное отношение к этим потребностям, во все наши близкие отношения. Так что, если мы даем смешанные сообщения тем, с кем мы связаны (причиняя им боль, запутывая их или возмущая нашими враждебными реакциями) – это потому, что мы никогда не решали наш внутренний конфликт, где отношение к зависимости играет главную роль.

Важно понимать, что пассивная агрессия не обязательно менее агрессивна лишь потому, что пассивна. По существу пассивная агрессия – это косвенная форма агрессии – не обязательно более мягкая форма. Следовательно, как раз когда наша неудовлетворенная потребность в привязанности с детства может подтолкнуть нас к отношениям, которые дают нам надежду на то, чтобы комфортно зависеть от другого, наш подавленный гнев на родителей (тех, кто разрушил эти потребности первоначально), может побудить нас обрушить все эти неразрешенные чувства на тех, кто может быть на самом деле расположен заботиться о нас. Но действительно ли мы достаточно сопереживающие, чтобы понимать это, опаздывая на свидание (или отменяя его в последнюю минуту) с неуклюжей отговоркой, причиняя вред другому, делая саркастическое замечание, тонко замаскированное под юмор. В обоих случаях мы можем утверждать о невинности наших намерений, но нам, тем не менее, удалось попить крови. И, в конечном итоге, наша невиновность должна быть рассмотрена как сомнительная.

Если предположить, что мы готовы взять на себя ответственность за любую склонность к пассивно-агрессивному поведению, мы должны заключить мир с тем, чего мы чувствовали себя лишенными, когда росли. Мы должны найти способы высвободить и разрешить старый гнев и негодование. Мы должны, наконец, признать, что наши родители, учитывая свои собственные конкретные ресурсы и ограничения, дали нам столько, сколько они могли. И мы должны признать, что в нашей взрослой жизни мы не можем продолжать наказывать других за то, что родители нам не дали. Мы должны позаботиться и проявить внимание к тем, кто обратился к нам, и, косвенно были отвергнуты в ответ. И нам нужно найти, противостоять и преодолеть глубоко укоренившуюся тревогу, которая создала нашу огромную двойственность в близких отношениях.

И если, наконец, мы хотим развиваться в лучшую сторону, становясь более сострадательными людьми, нам необходимо развивать искреннее сочувствие и понимание в отношении других – то, чего мы сами не получили в детстве.

Написать отзыв
Плохо Хорошо

Введите код, указанный на картинке: